Воля И Разум
Я не смог отказаться

19.10.2026

Сложно представить себе более разнопланового вокалиста, чем герой этого интервью. Во всяком случае, я не знаю другого музыканта, чей творческий багаж был бы настолько обширным и охватывал столь несовместимые, казалось бы, области применения певческого таланта. Для кого-то он – артист музыкального театра. Другие видели его поющим в храме, а третьи до сих пор считают Михаила Серышева главным вокалистом легендарной группы Мастер. Впрочем, для неофитов отечественного металла Серышев – вокалист группы Воля и Разум, чей новый альбом «Наш мир» вышел совсем недавно. Мы связались с Михаилом, чтобы обсудить новую пластинку, вспомнить богатое творческое наследие музыканта, и выяснить, при чём же здесь Аркадий Укупник.

Михаил, я поздравляю вас и всю группу Воля и Разум с выходом нового альбома «Наш мир», к которому мы обязательно вернёмся чуть позже. А пока хотелось бы окунуться в прошлое. Я знаю, что впервые вы захотели петь, когда услышали Робертино Лоретти и захотели это повторить. Правильно ли я понимаю, что у вас, несмотря на сложность задачи, это получилось, и именно поэтому вы и захотели развиваться в искусстве пения?

Да я бы так не сказал, наверное. Я просто, как маленький мальчик, что-то услышал, мне понравилось, и я пытался так же спеть, – и всё это запечатлелось в памяти. А всерьёз петь я начал гораздо позже. В десятом классе я стал играть на бас-гитаре: в нашей школе была группа, и я случайно об этом узнал. Я тогда немножко играл на гитаре и пришёл к ним на репетицию. Мне говорят: «Гитарист у нас есть, а хочешь играть на бас-гитаре?» – Да я вообще-то не умею. – «Ладно, научим». (Смеётся.) Потихонечку мы стали что-то разучивать, и на выпускном вечере я действительно уже играл на басу. Но тогда я ещё не пел. 

Запел я, уже учась в институте (Педагогический институт, факультет физического воспитания – прим. авт.). С ребятами, которые были помоложе и учились в школе, я собрал группу. Мы разучили несколько наших песен, несколько зарубежных, и тогда я первый раз попробовал что-то спеть. Так что запел я только на первом курсе института. Потом мы стали играть на танцах, затем меня пригласили в другой, уже более серьёзный, скажем так, коллектив, и два года я играл и пел на танцах уже в составе ВИА Искатели, с которым у нас были ещё и концертные выступления. А потом уже был ресторан, где я играл и пел ещё два года.

В юности вы плотно занимались спортом, были чемпионом области и вторым призёром России по настольному теннису, параллельно играя на танцах и в ресторане. Но музыка всё же перевесила, и, если я не ошибаюсь, во многом благодаря тому, что вы заболели Deep Purple. Вас покорила музыка или именно вокал Иэна Гиллана стал главным проводником в мир рок-музыки? 

Здесь, наверное, всё в комплексе. И Гиллан, и вообще все музыканты Deep Purple – они все виртуозы: и Пейс, и Лорд, естественно, и Блэкмор. Блэкмором я восторгался не меньше, чем Гилланом. Так что да, Deep Purple для меня – культовая группа.

В 1979-м вы поступили в Иркутское училище искусств на академическое пение… 

Я ещё учился в институте, когда к нам в город приехал ВИА Баргузины. Это группа из Ангарска, которая была уже очень известна в Сибири и даже стала лауреатом всесоюзной передачи «Молодые голоса», где победителей определяли по письмам телезрителей. У нас в Улан-Удэ её очень хорошо знали, да и в Восточной и Западной Сибири тоже. Концертирующая была группа. И вот, когда я учился на третьем курсе, меня пригласили в эту группу как солиста. Я ответил, что, сначала окончу институт и, если вы меня дождётесь, тогда приеду. Так и получилось, – они меня дождались. Я приехал в Ангарск и, проработав в этой группе год, понял, что если я серьёзно решил петь, то мне нужно получить вокальное образование. Поэтому и решил пойти в училище. Я прослушался и поступил в класс академического вокального пения к Раисе Александровне Кушаковой – она, по-моему, была заведующей отделением. Вот так получилось, что я стал учиться уже после того, как целый год проработал в профессиональном концертирующем коллективе.

Насколько вам, молодому парню, заболевшему рок-музыкой, был близок и интересен академ-вокал, или вы учились, просто понимая, что этот шаг необходим для становления вокального аппарата?

Дело в том, что академический вокал рок-музыке не мешает. Там, в принципе, всё то же самое – главное дыхание. Мне тогда казалось, а потом и жизнь это подтвердила, что я правильно сделал, что пошёл именно на академ. Может быть, я бы и пошёл на рок-вокал, но таких заведений у нас не было, по крайней мере, в Иркутске. Здесь, в Москве, было эстрадное отделение, и я в принципе хотел на него перевестись, когда переводился в Москву, в Гнесинское училище. Но мне сказали, что с академического на эстрадное перевестись сложно – там нужно очень хорошо владеть инструментом, фортепиано, а этого умения у меня, к сожалению, не было.

Что касается Гнесинского училища – вы пришли туда на прослушивание через два года, будучи в Москве проездом. Вы прослушались, и вас взяли.  Насколько сильно обучение там отличалось от Иркутска, было ли оно сложнее?

В принципе, оно не отличалось. Конечно, у меня тогда были другие условия. В Час Пик я ещё не попал, поэтому первый год я учился и жил в общежитии. По специальности – вокал – мне опять достался очень хороший педагог, Вера Петровна Александрова. Мне вообще с педагогами повезло. Поскольку за плечами у меня был институт, я изучал только музыкальные предметы, а общеобразовательные не проходил. Так что, в целом, обучение было такое же.

Насколько я знаю, вы тогда уже очень плотно работали. Правильно ли я понимаю, что из-за работы Гнесинку вы так и не окончили?

Нет, почему, окончил. Я поступил с потерей курса, поэтому учился там три года, а в Иркутске до этого – два. Последние два года у меня был уже очень плотный гастрольный график с Часом Пик, но как-то совмещать всё же получалось, меня отпускали. За месяц до госэкзамена я сказал ребятам, что беру перерыв, – никаких гастролей, мне надо было подготовиться к экзамену. Вокальная техника и звукоизвлечение все-таки отличались, нужно было перестроиться: там поёшь одним голосом, здесь – другим. Месяц я занимался, не отвлекаясь ни на что другое, и сдал экзамены на отлично – и вокал, и ансамбль. 

После экзамена ко мне подошла Наталия Дмитриевна Шпиллер, завкафедрой вокала Института им. Гнесиных, и спросила, не хочу ли я продолжить обучение в институте? Я ответил, что мне очень лестно такое предложение, но у меня уже нет сил совмещать учёбу с постоянной гастрольной деятельностью. В принципе, можно было пойти, наверное, и в институт, но тогда у меня не было такой цели. Так что, может быть, в этом смысле я действительно, не дошёл до конца. Но училище я окончил.

Когда Виктор Векштейн на базе Поющих Сердец создавал группу, которая впоследствии стала Арией, он приглашал вас на вокал, чтобы петь в паре с Николаем Носковым. Но вы, работая в группе Час Пик, отказались. Почему?

Ну, потому что меня полностью устраивал Час Пик. У нас был хороший коллектив, интересная программа и гастрольный график, – я не хотел ничего менять. Векштейн звонил мне в течение года и однажды всё-таки зазвал меня на репетицию. Я пришёл, увидел там Алика Грановского. Носкова, кажется, не было, но зато что-то пела Жмакова (Антонина, жена В. Векштейна – прим. авт.). Мы поговорили с Векштейном, и я ответил, что, если вдруг у меня распадётся группа, тогда, может быть, я и приму предложение. Он мне тогда горы золотые обещал, но в итоге так и не сложилось.

Час Пик всё-таки распался, и вы, наконец, пришли к металлу, но не в Арию, а в Мастер – по протекции, страшно сказать, Аркадия Укупника. Я знаю, что с точки зрения вокала высокая тесситура песен группы не вызывала у вас трудностей, но насколько комфортно вам самому было стать участником метал-группы? Насколько это была ваша музыка и ваша стихия?

Я адаптировался достаточно быстро. Рок я всегда любил. И в Часе Пик у нас были какие-то попытки – рок-н-ролл и так далее, и в Баргузинах мы пели интересные композиции. Конечно, выучить такую программу было сложно – мы репетировали, наверное, месяц. Но ничего, я вошёл в материал, а потом мы пошли ещё дальше – и появился уже более тяжёлый рок.

Как раз об этом мой следующий вопрос. В 1989-м вышел краеугольный альбом Мастера «С петлёй на шее». Музыка группы серьёзно изменилась, утяжелившись до трэша, и вокальная манера времён первого альбома тут уже не подошла бы. Как говорил Андрей Большаков, «Мише пришлось рычать». Как вы осваивали экстрим-вокал, если в Гнесинке расщеплению, насколько я знаю, не учили?

Нет, нигде не учили. Я дошёл до всего опытным путём. (Улыбается.) 

Не боялись сорвать голос?

Сначала, конечно, было страшно, но я старался беречь голос. Если чувствовал, что что-то не так, сразу останавливался. И постепенно я привык, сам до всего дошёл. Это, в принципе, просто определённая техника. И я бы сказал, что на альбоме «С петлёй на шее» я эту манеру только намечал, а вот дальше, на англоязычных альбомах, пришлось порычать уже всерьёз.

Специально для нашего интервью Екатерина Белоброва, один из первых преподавателей рок-вокала в России, согласилась прокомментировать вокальные метаморфозы Михаила Серышева:
«С Михаилом Серышевым я близко познакомилась во время работы над постановкой второй «Эльфийской рукописи» группы Эпидемия. Меня тогда поразил его голос в живом исполнении. Красивый, лирический, высокий тенор с удивительной кантиленой – плавным, льющимся звуком, в котором каждая фраза словно разворачивается сама собой. Но самое интересное в Михаиле для меня – даже не красота тембра, а то, насколько радикально он умеет менять характер звучания.
Если проследить за вокалом Михаила Серышева в записях группы Мастер конца 1980-х — начала 1990-х, можно услышать практически лабораторию экстремальных вокальных техник. Послушайте песню «Храни меня» с альбома Мастера 1987 года. Здесь мы слышим классический хард-рок с очень мелодичным, красивым вокалом. Голос звучит открыто, свободно, с выраженной кантиленой. Это именно тот случай, когда хочется вслушиваться в тембр, в движение мелодической линии, в то, как вокалист ведёт фразу. Здесь хорошо проявляется лирическая природа голоса Серышева: высокий тенор, способность удерживать длинную музыкальную линию и создавать ощущение непрерывного, льющегося звука. Но уже в песне «Кто кого» можно заметить первые изменения. Звучание становится более собранным, узким, концентрированным. Вместо широкого, свободно льющегося звука появляется более сфокусированная подача. Пока это ещё чистый вокал. Однако уже слышны предпосылки того, что позднее станет важной частью его экстремальной вокальной манеры: сужение звука, концентрация звучания и более агрессивная атака.
На альбоме «С петлёй на шее» вокал Михаила претерпевает некоторые изменения. В песне «Не хотим» уже можно услышать более узкое, жёсткое звучание с элементами, напоминающими расщепление по типу «харш». Голос становится собранным, направленным, среднечастотным – как будто звук проходит через более узкий канал в глотке. И вот в «Палачах» мы слышим совершенно другой характер вокала. Здесь появляются отчётливые приёмы по типу скрима – агрессивные, высокие, пронзительные звуки, которые принципиально отличаются от открытого тенорового звучания 1987 года. По характеру подачи местами возникают ассоциации с AC/DC: жёсткая атака, рок-н-ролльная агрессия, подчеркнуто резкий характер вокальной фразы. Важно понимать, что речь не просто о том, что вокалист начал петь громче и агрессивнее. Меняется сама организация звука, его тембровая окраска и способ взаимодействия с музыкальным материалом. Вокал становится частью общей утяжелённой эстетики группы.
Казалось бы, после такого удивить нас уже трудно. Но на альбоме 1992 года Михаил преподносит новый сюрприз. Здесь появляется совершенно другой тип звучания –  объёмный, низкий, с характерным продувным расщеплением. В некоторых фрагментах слышны приёмы, напоминающие фолскордное звучание: голос приобретает почти баритональную фактуру, глубину и плотность. Особенно интересно послушать композицию “Talk to the Devil”. В отдельных моментах тембр настолько меняется, что можно подумать, будто поёт другой человек. Но это всё тот же Михаил Серышев – тенор с высоким лирическим голосом, которого мы слышали несколькими годами ранее.
Я специально нашла концертные записи того времени. В песнях “Tsar”, “Danger” и “Live to Die” особенно хорошо заметно, насколько разнообразно Михаил использует свой вокальный аппарат в рамках одного выступления. Он резко переходит от высоких, скримоподобных звуков на суженной гортани к объёмной продувной технике, напоминающей гроул. Контраст между этими красками огромен. И тем интереснее наблюдать, как вокалист управляет ими на концерте.
Перед нами не просто вокалист, который самостоятельно освоил несколько эффектных звуков. Мы слышим удивительную пластичность голоса и способность менять его характер в соответствии с музыкальной задачей. Один и тот же голос может быть лиричным и плавным, резким и пронзительным, низким и объёмным, ангельски чистым и демонически хриплым. Диапазон тембровых перевоплощений Михаила Серышева впечатляет!»

В продолжение темы вокального разнообразия… В 1991-м вышел фильм Михаила Козакова «Тень, или Может быть, всё обойдётся». В фильме вы поёте за Учёного и за Тень, и делаете это настолько по-другому, что узнать ваш голос практически невозможно. Как вы, на тот момент трэш-метал-вокалист, попали в картину признанного мэтра, и кто придумывал вокальную манеру для каждого из героев?

Музыкальным редактором этого проекта был Арсений Лаписов, который мне позвонил и пригласил на запись. Я вообще-то часто бывал на «Мосфильме» – и с хором пел, и какие-то мультфильмы озвучивал, и в кино небольшие работы были. И вот поступило очередное предложение. Я пришёл, попробовал. Сначала композитор Владимир Дашкевич хотел, чтобы я спел только Тень, а Учёного – кто-нибудь другой. Но Козаков стал настаивать на том, что Тень и Учитель – это один человек, поэтому и роль играет один актер – Константин Райкин, и петь, соответственно, тоже должен один певец. Я сказал, что смогу спеть по-разному, и, по-моему, получилось нормально... 

Да не то что нормально – меня это просто поразило! Я хорошо узнаю людей по голосам, но закрываю глаза – и вас просто не узнать, поёт совершенно другой человек. Да и сами роли очень отличаются по манере. В Тени ещё слышны какие-то ваши тёмные отголоски, а Учёный – совершенно другой вокал!
Опять же про разнообразие. Не так давно в сети появилось видео с концерта Мастера в Бельгии в том же 1991-м, на котором вы неожиданно предстаёте перед зрителем с густой бородой. После часа с лишним зубодробительного трэш-вокала вы, оставшись с публикой один на один, чистейшим академом поёте песню «Ой ты, степь широкая». Как местная публика отреагировала на такой разительный контраст?

В начале они, конечно, немножко опешили. Потом наступила тишина, люди прислушались (улыбается), и в этой тишине я спел. Ну, возможно, кто-то был в шоке. (Общий смех.) А вообще, это была моя «коронка», я её всегда где-нибудь исполнял. Хорошая русская песня – протяжная, лирическая. И вот на контрасте я её и исполнил, – и бельгийский народ принял это на ура!

Вы рассказывали, что на пике у Мастера бывало 58 концертов в месяц, иногда по 4 в день. Как это возможно физически – отработать живьём 4 концерта в день, да ещё и в такой агрессивной вокальной манере, и не лишиться голоса?

Тренинг. Когда так много концертов, аппарат, видимо, входит в такой режим, что можно исполнять и вот столько. Хотя, бывало, я просыпался утром и думал (изображает осипший, едва слышный голос): «Как же я сегодня буду петь?». Но к вечеру расходился – и поехали. Да и песни, видимо, были уже хорошо впеты. 
А четыре концерта в день – это было один раз. Причём обычно, если говорить про 58 концертов в месяц, мы работали примерно час в сборной программе. А в тот день мы отыграли четыре сольника! Вот так получилось. Поёшь и уже не понимаешь, какой это концерт – второй, третий или четвёртый. Начали мы, по-моему, в 12 часов дня, а закончили часов в 10-11 вечера.

Ну, я так понимаю, вас тогда спасла именно академическая база? 

Да, конечно, в какой-то степени, это результат моей учёбы – и в Гнесинском училище, и в Иркутске.

В 1992-м вышла русская версия рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда», в которой вы исполнили заглавную роль. Недавно я узнал, что буквально за неделю до записи вы сильно заболели и потеряли голос. Я переслушал Арию Христа, и представить себе, что вы восстановились за неделю, невозможно! Расскажите об этой работе?

Мы записывали в Бельгии альбом на английском языке, который впоследствии так и не вышел. Параллельно были концерты, и в это время я сильно простудился, – наше жильё не отапливали как следует, было холодно. Но каким-то образом я всё-таки дописал всё, что мы задумывали, и вернулся домой. Через несколько дней мне позвонил Вадим Буликов (музыкальный руководитель проекта – прим. авт.) и предложил спеть партию Иисуса Христа. Я спросил: «А почему я? Вот Валера Кипелов прекрасно бы справился». В ответ же услышал: «Ты удивишься, но мы ему предлагали, а он отказался, предложив тебя». 
Тогда я принял это предложение, но так как был болен, попросил хотя бы неделю, чтобы подлечиться. Каким образом я смог восстановиться – не знаю, видимо, очень сильно хотел выздороветь и вернуть форму. И вроде всё получилось. Я тогда ещё покуривал, но перед записью Иисуса Христа, решил бросить, так как это мешало голосу. А потом как-то так получилось, что к куреву я уже не вернулся. Так что Иисус Христос помог мне бросить курить.

С какими эмоциями вы подходили к записи? Всё-таки знаковая, масштабная работа, известная во всём мире, и на вас ответственность главной роли.

Честно говоря, я очень боялся. Я знал эту оперу в исполнении Иэна Гиллана, и мне очень нравилось, как он исполняет. Но при этом у меня уже был небольшой опыт – в Баргузинах мы пели часть этой оперы на русском языке, и я там пел как раз самую главную арию. Но текст там был другой. Здесь же текст был ближе к оригиналу – и музыкально, и по смыслу…

И ритмически.

Да-да. Поэт Птицын работал над этим текстом десять лет, и я считаю, что это очень хороший текст. Но у меня была задача исполнить именно так, как спел Гиллан, а кое-что не подходило по гласным. Когда вверху распевалась какая-нибудь «и», это было не очень удобно. Поэтому кое-где мы текст всё-таки поменяли.

В 1996-м у Мастера вышел альбом «Песни мёртвых», и композиция «Пепел на ветру», во многом благодаря вашему эмоциональному вокалу, стала одним из ключевых произведений группы. Когда вы её записывали, было ощущение, что это большой хит, или все думали, что это просто очередная баллада?

Когда записываешь песню, ты не думаешь, будет это хит или нет. Просто если песня нравится, то и записываешь её с удовольствием. 

А если вы получаете от песни удовольствие, то и поёте её, отдаваясь полностью…

Да, конечно, именно так. А уж станет она хитом или нет, вряд ли кто-то знает. Мне эта песня понравилась сразу. А если она понравилась мне, значит, может понравиться и другим. 

Ещё работая в Мастере, вы неожиданно для многих стали петь в церковном хоре. Как это получилось?

Если честно, в тот период у Мастера было не так много концертов, и денег, соответственно, тоже не хватало. Поэтому мысль где-то подработать была актуальной, тем более что у меня была семья. И вот однажды, гуляя с дочкой на детской площадке – Варе тогда было года два, – я разговорился с девушкой, которая гуляла с таким же двухлетним ребёнком. И она рассказала мне, что поёт в церкви. А я всегда хотел петь в церкви! Ещё в училище я знал, что многие наши ребята пели в храмах, и мне очень нравилось звучание церковного хора. Впервые я услышал такой хор в Сергиевом Посаде, тогда ещё Загорске. Как-то, зайдя в храм, – это была Троице-Сергиева Лавра, – я просто оцепенел от красоты пения… звуки лились как будто с неба, как будто ангелы пели… Меня тогда это очень впечатлило! Однако, учась в училище и уже работая на сцене в группе, я даже не думал, что когда-нибудь тоже буду петь в церкви. 
И вот я познакомился с этой девушкой, которая пела в храме Архангела Михаила в Тропарево. Храм находился недалеко от наших домов, он и сейчас тут рядом, прямо у меня за окном. (Смеётся.) Когда я пришёл туда, то первый месяц учился. Петь в храме не так просто – хор поёт а капелла, то есть без сопровождения, надо петь свою партию, часто читая с листа. Потом многое нужно знать наизусть – гласы, тексты на старославянском, – но потихонечку я всё-таки запел. И для меня это стало не просто прибавкой к зарплате семье на кусок хлеба, а ещё ощущением чего-то совершенно нового и очень важного, чего-то такого, что можно почувствовать, если знаешь службу и участвуешь в ней, как певчий. Тогда, в 1990-1991 годах в стране вообще было сложно зарабатывать – многие торговали на рынках, таксовали. А я, с Божьей помощью, нашёл для себя храм, который стал моей второй семьёй, и в котором я пою до сих пор.

А у вас в голове не конфликтовали агрессивное рычание в Мастере и церковное пение? Я имею в виду вокально.

Да нет. Это просто другая техника – поёшь другим голосом, смыкаешь в другом месте, используешь другие резонаторы. Да и к тому же сцена – как театр, ты играешь определённую роль. А в храме поёшь именно ты, твоя душа.

В 1999-м ваша на тот момент будущая жена привела вас в театр «Геликон-опера» на прослушивание. И уже через неделю после этого вы пели сложнейшую партию Звездочёта на премьере спектакля «Золотой петушок». Иронично, что ваша самая первая группа называлась как раз Звездочёт. Чем этот театр настолько зацепил вас, что вы служите в нём до сих пор?

Мне просто было очень интересно попробовать себя в ещё одном амплуа. Звездочёта я подготовил заранее, прежде чем прийти, выучил – не всю партию, но всё же самое основное. После прослушивания ко мне подошёл Дмитрий Александрович Бертман и спросил, не хочу ли я спеть премьеру. А я, честно говоря, не ожидал – думал, может, когда-нибудь в будущем. Говорю: «В принципе, да, могу». И насколько бы невероятным это ни было, действительно, премьера «Золотого петушка» с моим участием состоялась! 
Потом мне дали ещё одну роль, и ещё одну – так я и остался…Вообще, участвовать в спектаклях безумно интересно. Я пою не главные партии, а хара́ктерные роли, и они все очень разные. У главных партий всегда есть эталон, всегда на слуху лучшее исполнение мировых звёзд. А в характерных ролях немножко по-другому – ты можешь вложить в роль свою индивидуальную манеру пения. Это может быть не герой-любовник, а какой-нибудь отрицательный персонаж, например, Бомелий в «Царской невесте». За 25 с лишним лет я сыграл очень много ярких, совершенно разных ролей. У нас очень интересные и зрелищные спектакли. Мне это очень нравится, поэтому я с удовольствием пою в «Геликоне» и буду петь, пока есть такая возможность. А ещё в нашем театре очень хорошая атмосфера, прекрасные отношения между артистами, и приходить туда всегда большая радость.

В том же 1999-м вы окончательно покинули состав Мастера. Каково было расставаться с группой, которой вы отдали более 10 лет жизни. С группой, с которой вы собирали стадионы?

К тому моменту меня уже захватила работа в театре, у нас было много гастролей и фестивалей за рубежом, и тогда я сказал ребятам – чтобы группа работала стабильно, ей нужен другой вокалист. В театре у меня большая занятость, – зачем вам под меня подстраиваться и отказываться от концертов? В итоге нашли нового вокалиста – меня заменил Лекс, который до сих пор поёт в Мастере.

И всё же – кошки на душе не скреблись, когда вы уходили?

Да нет, я был к этому уже готов. Конечно, было грустно, но не настолько, чтобы плакать. (Смеётся.) Нет, всё было нормально.

Прошла почти четверть века, и вот в 2023-м у поклонников старого Мастера случился настоящий праздник – Андрей Большаков, Алексей Страйк и вы создали супергруппу Воля и Разум. А за 10 лет до этого в одном интервью по поводу нехватки рок-сцены вы сказали: «Когда приглашают – я пою с удовольствием. И записываюсь, и на сцене выступаю. Но такого, чтобы меня тянуло…Если бы я захотел, я нашёл бы возможность вернуться на рок-сцену». Почему вы всё-таки приняли это приглашение и вернулись на тяжёлую сцену в качестве постоянного вокалиста метал-группы?

Так получилось, что мы с Андреем Большаковым и со Страйком частенько встречались на юбилеях Мастера и играли вместе часть программы. И я заметил, что нас очень хорошо принимают, – народ, видимо, вспоминает прежних героев. (Смеётся.) Тогда мне и подумалось, – почему бы действительно не поиграть и не попеть на постоянной основе? 
Но ещё до этого была такая ситуация. Андрей Большаков в своё время организовывал известные выставки в Сокольниках, и на одной из них мы с ним встретили Юру Соколова, с которым мы писали как раз альбом «С петлёй на шее». И он говорит: «Набрали бы вы с Андреем музыкантов, работали бы спокойно и собирали залы – вас же так все любят. Подумайте над этим». Так что он тоже заронил какое-то зерно. И вот когда мне предложили, я не смог отказаться. И не жалею. (Смеётся.)

В 2024-м вышел дебютный альбом Воли и Разума «Иди на свет». Как вам работалось над ним? 

Новые песни получились классными! В основном их писал Страйк, и записывались мы у него на студии, там же и репетировали. Тексты, которые, в основном, писали Маргарита Пушкина и Страйк, – мне, как правило, давали заранее. Я смотрел, что-то правил – там, где можно было, на мой взгляд, сделать лучше и интереснее. А иногда даже доделывали текст прямо на записи. Но записывались всегда без проблем – с шутками-прибаутками, легко и классно.

А как вам было спустя столько лет снова работать именно с Андреем Большаковым, было ли чувство ностальгии?

Отлично! Мы вспомнили молодость. Мы хорошо чувствуем друг друга на сцене, и ещё мы просто друзья! 

На песню «Грешник или святой» было снято атмосферное видео, в котором вам пришлось примерить на себя роль драматического актёра, а группа играет на очень интересной локации. Где это снималось, как шла работа над видео, и каково вам было играть эту роль, а точнее роли?

Да ничего сложного там не было. Что я там играл-то? Ходил, смотрел, расставлял шахматы. Какая там особая роль, – взгляд? (Смеётся.) А снимали мы, по-моему, в клубе, где базируются «Ночные Волки».

Отдельным блоком на альбоме идут три песни о Нострадамусе, и первая из них «Всё предрешено» – на мой взгляд, настоящая жемчужина альбома, да и песни «Гори» и «Ты звезда» явно удались. Расскажите про этот триптих, насколько вам самому интересна тема Нострадамуса?

Дело в том, что Пушкина любит Нострадамуса, эта тема её волнует, и она вообще хотела сделать целый концептуальный альбом о нём, но мы на это не пошли. Хотя, возможно, какие-то отдельные песни ещё будут. Мне Нострадамус тоже интересен, и погрузиться в эту тему было здорово. А «Всё предрешено» благодаря Страйку действительно получилось таким эпичным полотном... Хорошая песня.

И вы там вокально раскрываетесь очень разнообразно – тут одна краска, там другая. Эмоциональный диапазон очень широкий.

Да, пришлось поработать над собой.

А почему идея концептуального альбома про Нострадамуса не осуществилась?

У нас в группе так: мы делаем что-то, только если идею поддерживают все. В тексте, в музыке – в чём угодно. Если кто-то не согласен, мы эту идею оставляем. В данном случае Андрей Большаков сказал, что пока делать весь альбом о Нострадамусе, на его взгляд, преждевременно. Однако, в будущем, может быть, мы напишем ещё какие-то песни о Нострадамусе и выпустим отдельно концептуальный альбом. Такого я тоже не исключаю.

И вот мы переходим к новой пластинке «Наш мир». Альбом открывается мощным боевиком «Не суди», и первая же фраза, мощный, протяжный крик «Всем встать!» сразу говорит слушателю о том, что тот самый металлический Серышев вернулся. Как работалось над открывашкой?

Работали у Лёши на студии, он был моим, так сказать, наставником, вокальным продюсером. Этот крик – задумка автора, и пришлось, конечно, поработать, чтобы всё получилось.

Песня Андрея Большакова «Наш мир» звучит как некий музыкальный привет 1989 году, мгновенно подсвечивая в памяти альбом «С петлёй на шее». Это намеренный реверанс в сторону легендарного альбома, или так получилось само собой?

Это, наверное, надо спрашивать у Андрея – это его песня, он её сочинил. Но я думаю, что какая-то отсылка в тот «наш мир» там, конечно, есть. По-моему, песня удалась. (Улыбается.)

Эксклюзивно для нашего интервью Андрей Большаков не только рассказал о песне, но и вспомнил, как Михаил Серышев появился в составе Мастера:
«Наверное, я совсем не вписываюсь в современный металл. Он мне не нравится своей попсовостью. Я остаюсь фанатом олдскульного трэша конца 80-х - начала 90-х. И когда я начал писать «Наш мир», мне очень хотелось сделать песню в старом ключе. Мой самый любимый альбом у Мастера, — конечно же, «С петлёй на шее», и «Наш мир», можно сказать, — ностальгия по тем временам. Но, при этом, песня звучит намного мощнее. Тем более, что в песне я использовал несколько разных темпов и ритмических рисунков, чего раньше практически не было.
А что касается Мастера… Послушать Мишу мне действительно посоветовал Аркадий Укупник, с которым мы познакомились в 1983 году. Я тогда собрал группу ЗигЗаг, и мы репетировали в ДК на Озерковской набережной. В этом здании было помещение, куда приезжали разные музыканты, чтобы купить какие-нибудь инструменты, или наоборот что-то продать. Аркаша был частым гостем этой точки.
Мы репетировали в актовом зале. Однажды в зал пришёл Укупник, чтобы послушать, что мы играем. Наш басист Андрей Бутузов купил себе тогда безладовую бас-гитару, и в перерыве Аркаша подошёл к сцене и попросил показать ему бас. Он взял инструмент в руки и очень круто сыграл фрагмент какой-то песни – я был приятно удивлён. Замечу, что это был безладовый бас, и чтобы на нём играть, нужен навык, а, скорее всего, и музыкальное образование. Аркаша сказал, что в детстве играл на скрипке, позже закончил музыкальное училище и был басистом во многих коллективах и у известных певцов. С того момента мы начали немного общаться, встречаясь в этом Доме культуры. 
Почему Аркадий Укупник посоветовал мне вокалиста Михаила Серышева, знает только он сам. Это либо чутьё, либо провидение. Они тогда вместе ездили на гастроли в составе большой сборной солянки. И Миша возил с собой кассету Мастера, чтобы учить песни. Когда он пришёл к нам на прослушивание, меня больше всего интересовали высокие ноты. Дело в том, что у нас на тот момент уже был печальный опыт с вокалистами. Саше Арзамаскову петь было слишком высоко, а потом пару концертов пел Гоша Корнеев. Пел он плохо, а в ночь перед вторым концертом набухался, и, естественно, начались «петухи». До конца концерта Гоша дотянуть не смог, и допевал концерт я. (улыбается) Это был мой первый и последний вокальный опыт в Мастере. И вот Миша пришёл и без проблем спел несколько песен. Тогда я решил больше не искать вокалиста, а остановиться на кандидатуре Серышева. 
Первый концерт Мастера с Мишей в качестве вокалиста состоялся в Москве, в Олимпийской деревне. Потом была ещё пара концертов на каких-то площадках, не помню, где именно. А первые гастроли Мастера с участием Серышева состоялись в Сочи, в Зелёном театре парка имени Фрунзе. Он быстро вошёл в тему, и я успокоился, подумав, что наконец-то в Мастере появился вокалист, которым можно гордиться!
Когда мы опять встретились с Мишей на одной сцене, теперь уже в группе Воля и Разум, на меня нахлынули воспоминания. Мы с ним постоянно вспоминаем, как мы играли по 50-60 концертов в месяц. Причём это были стадионы и дворцы спорта. Остальные ребята просто не верят, что такое могло быть. Но это было...»

«Русский снег» – одна из лучших песен альбома, которая получила прекрасный отклик у публики ещё до выхода пластинки, появившись в виде сингла. На неё был снят очень красивый клип с шикарными натурными съёмками. Расскажите о работе над песней и клипом?

Часть снимали в Питере, а вторую часть – на воздухе, под Питером. Мы ехали километров сто, и когда вышли, нам открылся просто потрясающий вид! Река Вуокса подо льдом, маленькая церквушка, а потом ещё и снег пошёл, причём крупными хлопьями – наверное, благодаря этому клип и удался. Вид, церковь, снег – всё сложилось. Но было холодно. (Смеётся.) А с музыкальной точки зрения это такая эпическая баллада. Текст интересный, задумка классная – сразу какая-то древняя Русь представляется. Мне эта песня сразу понравилась. 

Новый альбом отличается от предыдущего, прежде всего, тем, что молодёжь — Ярослав Василенко (бас-гитара), Роман Кошелев (барабаны) — приняла активное участие в написании песен. Как вы оцениваете их вклад в пластинку?

Огромный вклад. Мне кажется, они привнесли очень много. Молодёжь всегда вносит свою краску. (Улыбается.) Что Ярослав, что Рома – отличные музыканты, у нас получилась очень классная ритм-машина.

Кстати, о парнях – говорят, что рок стирает все границы, и в тяжёлой музыке нет понятия возраста. Каково вам играть в одной группе с людьми, которые годятся вам в дети?

Я вообще не чувствую между нами никакой разницы в возрасте – мы как одногодки, как такие хорошие-хорошие друзья. А в творчестве они, конечно, дают заряд молодости, заряд бодрости духа. (Улыбается.) Классные ребята, просто шикарные, с ними очень легко и работать, и отдыхать. Вообще, у нас очень классная группа, где все друзья – что на сцене, что в быту. Мы очень любим друг друга. Вот что я могу сказать о нашей молодёжи. (Улыбается.)

Одну из лучших, по мнению поклонников, песню «Память моя — гранит» написал, как раз Ярослав Василенко. И в ней вы раскрылись со всех сторон — эмоциональный проникновенный вокал во вступлении и мощный яркий в развитии.  Расскажите о работе над этой песней нового для вас автора? Курировал ли Ярослав ваш вокал во время записи песни, или всё было дано вам на откуп?

Нет-нет, он был на записи и, соответственно, курировал и направлял. Это его песня, и конечно, он был главным. Что-то мы потом вместе корректировали, что-то добавляли, что-то убирали, как обычно бывает, но в основном это его работа как композитора.

А когда вы её впервые услышали, почувствовали, что это будет особенная песня на пластинке?

Когда впервые услышал – нет, не подумал, что она какая-то особенная. Она мне понравилась, как и другие, но я бы её не выделял. А когда альбом вышел, – да, пожалуй, соглашусь, что она выделяется. И мне самому она очень нравится. 

Ещё одной песней Ярослава на пластинке стала «Убьёт, не сделает сильней», и в ней вы очень по-актёрски поиграли с голосом и с интонацией. Это задумка автора композиции или ваша находка?

Нет, это автор. Сразу стояла такая актёрская задача, он говорил, что хочет услышать, и я старался спеть именно так. А уж как получилось – не знаю, вам судить. (Смеётся.)

Мы попросили Ярослава рассказать о том, как шла работа над его песнями, и о том, каково ему играть в одной группе с легендой:
«Впервые я услышал Михаила Серышева в начале нулевых и, прослушав все доступные записи с его участием, был поражён его вокальной гибкостью и артистизмом, который он вкладывает при исполнении партий. Он стал для меня вокалистом номер один на отечественной сцене! В 18 лет я впервые услышал Михаила вживую на юбилейном концерте Мастера, а через пять лет ещё раз — это был восторг!
Естественно, тогда у меня и мысли не было, что когда-нибудь я окажусь не то что в одной группе с Михаилом, но и просто рядом с ним. При первой встрече, когда меня уже приняли в группу, я, конечно, немного смущался, но недолго, так как в группе уже с первой репетиции полным составом сложились тёплые взаимоотношения, и мы просто начали делать общее дело. 
На записи нового альбома всё проходило очень быстро. Обе мои песни были записаны за одну сессию и с некоторой долей импровизации, так как идея добавить театральности в «Убьёт...» пришла мне незадолго до самой записи, и я озвучил я её уже на студии. Я описал свою задумку, расставил некоторые акценты, а дальше за дело взялся профессионал! Каких-либо споров и «переломов» не было, так как я не сомневался в результате. То же самое касается и песни «Память». Сочиняя её, я сразу представлял, как она звучала бы в исполнении Михаила. Поэтому на записи мне осталось только рассказать, что, где, и как, — и наблюдать за тем, как творится, без преувеличения, магия.»

Выше мы говорили, что с Векштейном у вас не получилось, но вот с Арией… 7 декабря 2025 я с большим удивлением увидел вас на сцене юбилейного концерта Арии, чего прежде никогда не случалось. Как это произошло?

Да, действительно, раньше я никогда с Арией не выступал, таких предложений не было. А на этот раз месяца за три до выступления поступил звонок из администрации группы. Меня пригласили поучаствовать в двух юбилейных концертах и спеть песню «Отшельник» вместе с Петей Елфимовым и Мишей Житняковым. Я с большим удовольствием согласился, и получилось, на мой взгляд, очень неплохо – шикарное, очень интересное шоу, много народа... Все, в том числе и я, остались довольны.

В течение многих лет вы с Андреем Большаковым участвовали в больших концертах Мастер в качестве приглашённых гостей. Но не так давно Мастер публично объявил о разрыве всех отношений с Андреем, озвучив при этом довольно странные причины. Какие на данный момент отношения с группой у вас лично?

У меня прекрасные отношения с Аликом, с Лексом, со всеми ребятами. Я с ними не ссорился, и делить мне с ними нечего. Если позовут на юбилей, – приду с удовольствием. Когда Алик спрашивал меня, как же мы теперь будем играть одни и те же песни, тот же «Мастер», – я сказал, что мы её играть не будем. Зачем нам это? Может быть, с его стороны есть какая-то ревность, не знаю. Но мы с Аликом в хороших, добрых, дружеских отношениях – всегда были и остаёмся. С Большаковым у них, видимо, какие-то нелады – но это уже надо с ними разговаривать. У меня со всеми хорошие отношения.

В четвёртом сезоне шоу «Голос» зрители неожиданно увидели вас за кулисами, где вы поддерживали сына Георгия. Сын пошёл по вашим стопам и поёт в том числе и в тяжёлой группе Vuvuzela. Вы как-то повлияли на его выбор пути, помогали советами?

Не сказал бы, что я ему как-то помогал или что-то советовал, думаю, он сам до этого дошёл. Хотя в своё время я ставил ему Pantera, – когда он ещё не увлекался тяжёлой музыкой. Он этого уже не помнит, но это было. (Общий смех.) И, может быть, с Pantera всё и началось.

А как вы с точки зрения профессионала оцениваете его вокал?

Оцениваю высшим баллом. (Улыбается.) Он прекрасный вокалист. У него действительно шикарный голос, огромный диапазон, и он может петь всё. В общем, папу заткнул за пояс. (Общий смех.)

На новом альбоме количество авторов выросло до четырёх. Стоит ли поклонникам в будущем ждать вашей собственной авторской песни в репертуаре Воле и Разума?

Дело в том, что я до этого музыку никогда не писал. И что сейчас начинать? (Смеётся.) Если я за 69 лет не написал ни одной песни, что я сейчас буду – высасывать из пальца? (Смеётся.) Наверное, нет. Пусть пишут те, кому это дано свыше. Композиторский дар – это тоже дар. Я считаю так: если ты хочешь писать, значит, можешь писать, а если можешь – то и хочешь. А если не можешь, то… Нет, конечно, можно и по-другому – люди садятся, работают, работают, работают – и что-то всё равно напишется. Я совсем недавно разговаривал с одним композитором, причём классическим. Он говорит: «Да нет, ничего такого сверху не приходит. Просто садишься и начинаешь работать, придумывать. Это не идёт, то не идёт – и ты долго-долго-долго работаешь. Само ничего не придёт». Ну, я не знаю. Мне кажется, таким людям, как Чайковский, всё-таки приходит свыше. У великих композиторов это, наверное, божественный дар. Так что писать я не пытаюсь. Но и не зарекаюсь – вдруг когда-нибудь что-то сверху и придёт. (Смеётся.)

Официальный сайт группы Воля и Разум: https://volyairazum.ru/ 

Интервью: Вячеслав “Slash” Куприянов
Промо-фотографии предоставлены менеджментом группы Воля и Разум и используются с его разрешения
7 октября 2026 г.
(с) HeadBanger.ru